ПОИСК




Издание зарегистрировано Федеральной службой по надзору за соблюдением законодательства в сфере массовых коммуникаций и охране культурного наследия, свидетельство о регистрации ПИ № ФС77-21265 от 08.06.2005 г.  
2024  N3-4(229-230)
ИСТОРИЯ
ЗА ЛЕГЕНДОЙ И БЫЛЬЮ ВСЛЕД
В последние месяцы необычайный интерес в мире к туркменскому городу Анау и его археологической культуре вызван тем, что этот город-спутник Ашхабада и административный центр Ахалского велаята избран культурной столицей тюркского мира 2024 года. Такое решение было принято на прошедшем в турецком городе Бурсе 39-м заседании постоянного совета министров культуры стран – членов международной организации тюркской культуры ТЮРКСОЙ.
Ежегодно этот переходящий титул присваивается городам, чья история неразрывно связана с древними и средневековыми тюркоязычными государствами. Политическая цель новой традиции понятна: способствовать объединению тюркского мира на основе общего наследия и укреплению чувства единства, солидарности и братства между тюркскими народами. И в этом смысле Анау дает немало пищи для размышлений.
По словам немецкого классика Томаса Манна, прошлое – это «колодец глубины несказанной». Начало истории того или иного народа можно определить лишь условной отправной точкой, ведь глубину этого колодца измерить невозможно. Но ученые все-таки пытаются это сделать, опираясь на ту совокупность исторических знаний, которыми они располагают. Возникла целая наука – лингвистическая палеонтология, или «метод слов и вещей», с помощью которого реконструируется духовная и материальная культура древних людей. Если археология занимается изучением дописьменной истории народов, то с помощью лингвистической палеонтологии можно выяснить, к какой языковой семье они принадлежали.
Началом истории тюрков обычно считают VI век нашей эры, когда образовалось огромное государство – Тюркский каганат, простиравшийся от Китая до Крыма. Именно тем временем датируется первое упоминание этнонима «тюрки» в китайских летописях. Это вовсе не значит, что раньше тюрков не было. Некоторые историки отсчитывают древнетюркскую историю от времен гуннов – потомков тюркоязычных хунну, живших еще до нашей эры. Но это тоже только этнонимы. Прототюрки, их роды и племена сложились в еще более глубокой древности. Нам неведомо, как они назывались тогда, да это и не суть важно. Антропологи знают: история каждого народа тесно связана с историей других, которые живут бок о бок с ним. В этногенезе туркмен, узбеков, каракалпаков, казахов, таджиков много общих элементов, в становлении этих народов участвовали близкие компоненты.
Доктор исторических наук Надежда Дубова из Российской академии наук, которая в результате своих многолетних полевых исследований и анализа огромной базы данных выявила в современном антропологическом типе туркмен древний неолитический пласт, считает одним из важнейших факторов всей истории этого региона постоянное взаимодействие земледельческих, скотоводческих и кочевых групп. Этот синтез сыграл наибольшую роль в формировании тюркоязычных народов. Выдающийся российский лингвист-тюрколог Николай Баскаков писал, что тюркский язык сложился в глубокой древности. Ученые полагают, что основной фонд тюркских слов и их основы зарождались и укреплялись во времена палеолита и дошли до нас с тех далеких времен. Это доказывается сохранением общих для всех тюркских языков слов и терминов. Немало материала по истории прототюрков дают эпохи энеолита (V–III тысячелетия до н. э.) и бронзового века (III–II тысячелетия до н. э.). Это был период, когда каменные орудия труда вытеснялись медными, затем бронзовыми, развивалось кочевое скотоводство и мотыжное земледелие, продолжалось одомашнивание животных, особенно коней и рогатого скота.
Плиний Старший, римский историк, живший в I веке н. э., описывая племена скифов Азии, перечислил десятки названий, но ничего не мог сказать об их языках. И в современной науке продолжается давняя дискуссия о том, кем же они были: ираноязычными индоевропейцами или тюрками. Но дело даже не в языках. По словам знаменитого востоковеда Льва Гумилева, древние тюрки развивали свою культуру, которую они считали возможным противопоставить культуре Китая, Ирана, Византии и Индии. Он же добавляет: «Остатки их материальной культуры – войлок, кожа, дерево и меха – сохраняются хуже, чем камень». Вот почему мы знаем о них так мало. Только керамика не боится времени, и черепки раскрашенной и разрисованной посуды, обнаруженные археологами, еще могут что-то поведать и о духовном мире, и об искусстве не знавших письменности людей эпохи энеолита.
Именно с таких черепков началось открытие анауской культуры. Случилось это в 1886 году, когда начальник Закаспийской области и большой любитель древностей генерал Александр Комаров обратил внимание на два холма близ туркменского села Анау, которые показались ему похожими на скифские курганы в европейской части России. Недолго думая, он осуществил разрез северного холма Анау, разделив его пополам прямо посередине, и обнаружил первобытную посуду и прочие следы какого-то древнего поселения. Он сообщил о своих находках Императорской археологической комиссии в Санкт-Петербурге. Выдержка из его доклада была опубликована не только в России, но и в Германии. 15 лет спустя ее прочитал американский геолог, профессор Рафаэль Пампелли. Заинтересовавшись находками Комарова, он задался целью провести раскопки холма Анау и в 1904 году смог снарядить археологическую экспедицию в Туркмению.
После того как в 1908 году в Вашингтоне были изданы материалы миссии Пампелли, холмы Анау получили мировую известность, став главным источником для изучения раннеземледельческих культур медного века, с которым связано зарождение цивилизации. Между тем, они были всего лишь небольшими рядовыми поселками, не идущими ни в какое сравнение с такими крупными и богатыми в археологическом отношении соседними памятниками, как Намазга-депе, Кара-депе, Алтын-депе, также расположенными в Прикопетдагской долине. Известность Анау обусловлена тем, что это был первый из открытых памятников данного круга. На протяжении ХХ века он не раз становился объектом новых исследований советских и американских археологов.
В километре к востоку от энеолитических холмов Анау расположено большое средневековое городище. Оно представляет собой цитадель площадью свыше семи гектаров в кольце оплывших стен с башнями и широким, ныне засыпанным рвом. На равнине вне крепости располагался провинциальный городок, занимавший площадь около 250 гектаров. Археологические работы на крепостном холме выявили там самый нижний слой, относящийся к раннему парфянскому времени. Была обнаружена также керамика доарабского периода, значительный слой IX–X веков, когда поселение уже вышло за пределы крепости. Во время монгольского нашествия цитадель была разрушена, однако жизнь там возобновилась, о чем свидетельствуют многочисленные находки, относящиеся к XIII–XIV векам. А вот как назывался этот городок, выяснить теперь непросто.
Сопровождавший Пампелли будущий советский академик Александр Семенов полагал, что топоним Анау – это туркменское изменение персидского Аб-и-Нау, в дословном переводе – «новая вода». Новая потому, что в середине XV века тимуридский правитель Хорасана Абул-Касым Бабур Бахадур-хан восстановил давно заброшенную ирригационную сеть, и старый оазис ожил, получив название Аб-и-Нау. Однако другие исследователи отмечали, что такое наименование появилось только после кризиса, охватившего страну в середине XVIII века, когда городок возродился вновь. Но как же тогда он назывался раньше?
Ключ к этой загадке дает мечеть, возведенная на краю цитадели в 1456 году – такая дата указана в двух арабских надписях, которые сохранились на стенах здания. Довольно редкий случай, когда памятник средневековой архитектуры содержит год постройки, а также имена людей, с ним непосредственно связанных. Это уже упомянутый султан Абул-Касым Бабур, правивший из Герата, его визирь или наместник в округе Нисы Мухаммед Худайдат и отец последнего – суфийский шейх Джамал ад-Дин. В память о нем состоятельный сын и возвел столь роскошную поминальную мечеть – об этом прямо сказано в надписи на ее фасаде. В народной традиции имя шейха называют на туркменский лад – Джемаледдин, прибавляя почетный титул – Сейид, то есть потомок пророка Мухаммеда и праведного халифа Али.
Теперь самое важное: в одном письменном источнике XV века рассказывается о смуте, наступившей в Хорасане после смерти Абул-Касыма Бабура в 1457 году. Летописец отмечает: «Каждая из крепостей, которая находилась в той стране, была во владении какого-нибудь главаря». В их числе упоминается эмир Мухаммед Худайдад, обладавший, как там сказано, крепостью Сулук. Вот и ответ. Где же еще мог он похоронить отца и построить мечеть? Остается добавить, что Сулук и раньше не раз упоминался в арабских и персидских источниках XIII–XV веков, где речь шла о городах и селениях в области Нисы, только установить, где именно он находился, ученым не удавалось.
Но вернемся к мечети, которая была задумана как большой религиозный комплекс и сочетала в себе молитвенный зал, перекрытый куполом, ханаку – обитель суфиев, комнаты-худжры для паломников и, вероятно, духовное учебное заведение – медресе. Главный зал раскрывался на север широкой аркой. Снаружи он представлял собой портал, облицованный тщательно отшлифованным кирпичом со вставками разноцветных изразцов. А прямо над аркой помещалось мозаичное изображение двух симметричных драконов, обращенных друг к другу в геральдической позе. Их змеиные тела с четырьмя когтистыми лапами отличает мощная экспрессия, они словно застыли в движении, и этот эффект достигнут умелым стилизованным рисунком их голов с выпученными глазами, клочковатыми прядями бороды и гривы, всей динамикой их извивающихся фигур. Все это свидетельствует о большом мастерстве и тонком вкусе неизвестного автора, а также исполнителей его замысла.
Но почему на мусульманской мечети – драконы? Этот вопрос волновал многих, кто там побывал. Неудивительно, что появлялись легенды, призванные объяснить необычность фасада. И здесь надо обратиться к мифологии тюркских народов, у которых с глубокой языческой древности был популярен образ злого демона-аждарха. Он восходит к Ажи-Дахаку – персонажу зороастрийской Авесты, захватившему власть над Ираном. Иначе говоря, он олицетворял враждебный иранскому миру Туран, но вовсе не был воплощением зла для самих туранцев – древних тюрков. Вот почему образ дракона в туркменском фольклоре не столь одиозен.
В многочисленных легендах и мифах казахов, туркмен, узбеков аждарха обитают в горных ущельях, в пещерах или под землей, где сторожат несметные сокровища. Так и в анауской легенде люди спасли жену одного дракона, и благодарная пара одарила их драгоценностями. На полученные таким образом средства якобы и была построена мечеть, а изображения дарителей увековечили на ее фасаде. Похожая легенда связана с основанием города Куня-Ургенча, только там пара драконов дарит людям сокровища при несколько иных обстоятельствах.
Основной исследователь мечети Анау, историк архитектуры Галина Пугаченкова не без оснований полагала, что аждарха – это тотем туркменского племени, населявшего в XV веке этот район Хорасана и к которому, возможно, принадлежал шейх Джамал ад-Дин. Изображение драконов на мечети позади его могилы в глазах населения магически защищало святое место от посягательств. Но есть и другая версия. У всех тюркоязычных народов, особенно в мифах азербайджанцев, татар и башкир, аждарха связаны с водой, с дождевыми тучами. И если уж говорить о реальной причине появления такого изображения на мечети в Анау, то его надо рассматривать, видимо, как символ плодородия. В тюркском бестиарии драконы представлены как покровители земледелия, обладающие даром вызывать ветра и дожди. На этом сделал акцент историк архитектуры Мухаммед Мамедов, отметивший, что аждарха встречаются, в основном, в изобразительном искусстве Центральной Азии и Среднего Востока постмонгольского периода. Таков, например, дракон на книжной миниатюре XIV века, где он парит среди облаков, и сами облака художником изображены в такой же извивающейся динамике, как и змей. Образ небесного дождевого дракона в исламское искусство проник, скорее всего, из Юго-Восточной Азии, где до сих пор сохраняется его культ.
В конце XIX века комплекс в Анау был уже сильно пострадавшим из-за просадок грунта, землетрясений, нередко имевших место военных действий, а полностью он рухнул в результате ашхабадского землетрясения 6 октября 1948 года. Панно с драконами, разбившееся при падении с высоты нескольких метров на мелкие осколки, оказалось засыпанным трехметровым слоем упавших стен. Спустя пятьдесят три года туркменским специалистам удалось расчистить площадь перед главным фасадом мечети, частично укрепить остатки ее стен и, самое главное, извлечь все уцелевшие фрагменты мозаики с драконами. Увы, от нее осталось совсем немного, но все фрагменты склеены, и теперь их можно увидеть в экспозиции Музея изобразительных искусств в Ашхабаде. А руины мечети – точнее, могила Сейида Джемаледдина, давно стала почитаемой местной святыней. За годом год и за веком век, каждый день туда приходят паломники, чтобы помолиться и загадать желания, уповая на помощь святого.
Образ исчезнувшей мечети Анау продолжает волновать воображение ученых и, конечно, художников. Не только туркменские живописцы, но даже такой известный мастер, как Мартирос Сарьян, делал с нее свои этюды. Ее запечатлели на коврах и гобеленах, о ней написаны стихи, бесчисленные статьи и целые книги. А это значит, что она прочно вошла в культурный канон Туркменистана.

Руслан МУРАДОВ


©Международный журнал "Туркменистан", 2005